22:50 

панда боб


Луна была враждебна к нему - Скотт заметил это раньше, чем вышел на воздух из душного помещения кафе. Она висела низко, озлобленно и надменно, и напоминала ему о Зельде, о его миниатюрной нежной девочке - такой чувствительной, неспокойной, прекрасной. Такой жестокой.
Луна освещала улицы холодным дробящимся светом, разрезала воздух, гладила Скотта по лицу и шее. Луна запускала свои нежные, беспечные руки ему за шиворот и касалась чуть пониже волос - так бережно, что пару минут он не двигался с места, пока не осознал, что она так и не одарит его теплом.

Эрнест был прав, тысячу раз прав, но эта разрушительная, одурманивающая сила любви, которая жила в Фицджеральде, кажется, с самого рождения, наконец нашла выход, и теперь он не мог оставить свой источник. Словно слепой в пустыне, каждый раз он на ощупь возвращался к ней, припадал к ногам, не мог говорить, думать и писать - мог только умолять. Жалкий и подавленный, он целовал ей руки и целовал колени, и она так же падала рядом, и просила, просила исступленно и по-детски капризно: больше никогда, Скотт, больше никогда не оставляй меня одну! И он соглашался, обещал, корил себя за то, что ушел - хотя она сама его выгнала и кричала ему вслед, что терпеть его не может за эгоизм и тугоумие, и ещё тысячу несуществующих качеств, которые сама же придумала - но он закрывал глаза. Глаза закрыть всегда было проще, чем сердце.

И Зельда оставалась губительна. Словно алкоголь, в который она была влюблена намного сильнее, чем в собственного мужа, она портила всё, к чему прикасалась. Скотт не замечал этого раньше, просто не хотел замечать - но рядом был Эрнест, резкий в суждениях и взглядах, резкий в отношениях с людьми. Он не позволял Фицджеральду выставлять себя дураком, тряс его, словно бестолкового щенка, осуждал за любовь к кому-то такому глупому и низменному, как Зельда. И Скотт соглашался, что ему трудно писать, что здоровье уже не то, что мысли как-то слишком распоясались и ему не помешала бы помощь друга; но ни разу он не обвинил во всем этом Зельду, ни разу не обозвал её дурным словом.

Эрнесту хотелось, чтобы Скотт очнулся. Чтобы он выбрался из своего онемевшего состояния и больше не возвращался к спиртному; чтобы только писал, не задумываясь о деньгах; чтобы "Великий Гэтсби" был его худшим творением и была ещё сотня лучше; чтобы он прожил спокойно, долго, целеустремленно, а не блуждал, словно потерявший собственную тень персонаж из произведения романтиков. Эрнесту впервые в жизни хотелось уберечь кого-то от собственной дурости и впервые в жизни он был бессилен ровно настолько, насколько может быть бессилен человек в отношениях между двумя любящими друг друга повесами.

Но, стоит признать, Скотт старался изо всех сил. Ему не хотелось подводить друга - и в отсутствие Зельды он с легкостью с этим справлялся.

Зельда была для него Францией, той страной, где он потерял рассудок окончательно, где кровь превратилась в шампанское, а шампанское - в кровь, где они бесновались, словно пара подростков, и верили в эликсир вечной молодости. Эрнест был Америкой. Открытый, но не изученный до конца. Сложный, спутанный, как тонкая сеть паутины, серьёзный и безупречный.

Зельда была мелодией. Эрнест был боем барабанов, раздающимся с революционных трибун.
Даже если бы Скотт пытался выбрать, если бы он хотя бы попробовал - он разочаровал бы себя снова. Выбирать между двумя лучшими людьми, что когда-либо встречались на его дороге, было невозможно - и с этой прекрасной, но грустной неизбежностью Фицджеральд смог смириться достаточно быстро.

Сейчас он был пьян и подавлен, а ещё ему было страшно. Луна щекотала подбородок, и Скотт ёжился, старался спрятаться возле фонарей, его слегка пошатывало из стороны в сторону.
Эрнест вышел из кафе сразу за ним и сейчас молча наблюдал, вертя в руках тугую сигарету. Когда Фицджеральд опустил голову, и плечи его вяло поникли, как первые весенние цветы, Хэмингуэй подошел ближе, предоставляя себя в свободное пользование. Скотт повернулся, и в глазах его блестели слезы, и Эрнест ещё никогда не видел его настолько встревоженным, растерянным и бледным, поэтому крепко обнял и положил ладонь на затылок, перебирая мягкие волосы.

Скотт даже не пошевелился, но его плечи слегка вздрогнули - и Эрнест услышал глухой, жалобный всхлип, на какой был способен разве что пьяный писатель, живущий в собственных грёзах и утративший всякую возможность отличать их от реальности.

запись создана: 24.03.2012 в 23:44

@темы: pg-13, midnight in paris, f.scott fitzgerald, ernest hemingway

URL
Комментарии
2012-03-26 в 19:35 

Мятный пунш
Но мне хотелось бы надеяться, что этим я научил её чему-нибудь: ничто не длится вечно и все люди - уроды. Видите? Двойная радость. Два урока по цене одного.©
:weep3::weep3: давно ты эту печаль написал?

2012-03-26 в 19:37 

панда боб
[twilight boy], помнишь, когда мне хотелось "чего-нибудь романтичного", но непонятно было, по какому пейрингу писать?
так вот пейринг нашелся хд

URL
2012-03-26 в 19:38 

Мятный пунш
Но мне хотелось бы надеяться, что этим я научил её чему-нибудь: ничто не длится вечно и все люди - уроды. Видите? Двойная радость. Два урока по цене одного.©
панда боб,
т.е. буквально на днях? :susp:

2012-03-26 в 19:43 

панда боб
[twilight boy], да вот позавчера, в общем-та

URL
2012-03-26 в 19:54 

Мятный пунш
Но мне хотелось бы надеяться, что этим я научил её чему-нибудь: ничто не длится вечно и все люди - уроды. Видите? Двойная радость. Два урока по цене одного.©
панда боб,
:wow2:
животное

   

fire on the mountains, run, boys, run

главная