• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:14 

10:09 

19:35 

Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. /с/ Роберт Пенн Уорен

01:12 

Заставь себя посмотреть туда, где очень страшно. Распахни окно. Позволь размашистым когтистым лапам деревьев расцарапать стекла. Открой шкаф. Загляни под кровать. Завернись в одеяло и дождись своих монстров - слышишь, как неспешно они выползают из пыльных нор? Слышишь скрежет и вой, слышишь шепот?

Когда-то давно здесь сияла звезда - одна на всем небосклоне настоящая. Все остальные - её холодные бездушные тени, были белыми и ледяными наощупь, но эта всегда светила золотым и грела сильнее солнца. Ею был юноша со светлыми, как предзакатное небо, глазами, из чьих ладоней сочились сны. Янтарным песком они растекались по улицам, проникая внутрь через крохотные щели между кирпичами - забирались под перьевые подушки в детских спальнях и щекоткой отзывались в голове. Этот песок был волшебный - он дарил сны и охранял от злых духов, его впускали в дом, как желанного гостя, и всегда оставляли сладкое на прикроватной тумбочке.

Вот скрипит подоконник под тяжестью чужих шагов, и дрожат занавески. Он заходит в дом через окно, стены покрываются коркой льда, и становится холодно - именно это люди называют "морозом по коже". Он переступает уверенно и удовлетворенно, ободранный подол его черного плаща волочится по полу, оставляя после себя глубокие пепельные следы на пушистом ковре. Чувствуешь, как твоё надежное убежище из одеял распадается на лоскуты? Слышишь, как оживают игрушки - медведи и тигры, армия пластмассовых солдатиков, вышагивающая у твоей постели? Прислушайся - так клацают зубы хищников.

Сеятель приходил в детские дома, чтобы сыграть на расстроенном пианино единственную колыбельную, способную усыпить неспокойных. Он мог играть эту мелодию всю ночь напролет до тех пор, пока кошмары на растворялись высоко под потолком мутноватой черной дымкой; пока они не покидали детское сознание навсегда. Сеятель целовал малышей в лоб и желал им ярких, безболезненных снов - и с тех пор монстры никогда не прятались, притворившись стенами и потолками. Сеятель поправлял сбившиеся к ногам одеяла и гасил ночники, он запускал покрытых радужной чешуёй драконов в свои сказки и делал их добрыми, дарил рыцарю коня, а принцессе - высокую башню, чтобы дождаться поцелуя.

- Там, где есть Свет, обязательно должна быть Тьма.

Обмани себя, малыш, будто бы это от ветра вздрагивает край твоего одеяла. Заткни уши и закрой глаза, а потом расскажи вслух всем монстрам о том, что они ненастоящие, и о том, как ты их не боишься. Притворись, будто бы из-под кровати к тебе не тянутся костлявые руки со следами запекшейся крови, будто бы из шкафа не слышно старческого плача, будто бы над твоей кроватью не замер Ужас - в одном из своих многочисленных воплощений. У него прозрачная кожа, через которую видны одни лишь кости, черные от гари. Говорят, его можно сжечь. Говорят, однажды он исчезнет, и всё снова будет как прежде. Говорят, Сеятель вернется и вернет своим детям покой - даже если уже будет слишком поздно.

Досчитай до трех, малыш, и все обязательно пройдет. Чувствуешь, как заботливые худые руки заворачивают тебя в одеяло? Слышишь, как замедляется твое сердце? Видишь, какого предрассветного оттенка глаза у твоей смерти?

- Там, где есть Свет, обязательно должна быть Тьма. Иначе Свету придется стать Тьмой.

Спи крепко, маленький герой. Похорони своих драконов, положи цветы на могилу принцессе. Не жди рыцаря.
Навряд ли он однажды вернется.

01:06 

Дерек и рад бы его покусать, но тут вот какое дело - Стайлз состоит из неправильностей, неровностей, зазубрин. Он похож на лестницу, в которой ступеньки различаются по высоте; он похож на книгу со съехавшими строчками на самом интересном моменте; он похож на неаккуратно пришитую пуговицу - и всего этого ни черта не видно, только если вы не оборотень и не привыкли с раннего детства подмечать детали, до которых другим нет дела.

Стайлз грызет аддерол, как конфеты; в общем-то, он даже конфеты не грызёт с такой скоростью и невозмутимостью, как свои мерзко пахнущие (опять же, на случай, если вы оборотень) таблетки. Они позволяют ему концентрироваться на чем-то одном, а не на всех внешних факторах, которые готов уловить взгляд, одновременно. Как-то раз его отец уехал на две недели, а Стайлз уронил банку с таблетками в унитаз (по крайней мере, он потом рассказал об этом Дереку именно так - списав всё на собственную неуклюжесть, но Дерек знает, что всё это чистой воды пиздеж, потому что иногда Стайлзу хочется чувствовать себя так, будто он в порядке, и у этого идиота достаточно мозгов, чтобы провернуть это всё, как невинную оплошность). Двенадцать с половиной дней без своих волшебных лекарств, захлебываясь мыслями, погружаюсь в разговоры, перескакивая с одного на другое, выныривая на поверхность только для того, чтобы обнаружить себя заблудившимся на окраине города без малейших представлений о том, что произошло накануне.

Стайлз говорит - почему оборотни всегда отбирают для своей стаи кого-нибудь больного и запуганного? Такие ребята, как Айзек и Эрика, абсолютно слетают с катушек, если им в руки попадает кольцо Всевластия. Если однажды они кинутся тебе на спину, подумай о том, что Стайлз предупреждал тебя. Надо слушать Стайлза, он плохого не посоветует.

Всё это очень увлекательно, но у Дерека нет времени подумать хорошенько - он слишком сосредоточен на усыпанной родинками спине Стилински, которая вздрагивает под каждым его поцелуем.

Потом он и вправду вспоминает слова Стайлза - и думает о том, что не будет оборотня лучше. Стайлз послушный. Он верный. Себе и, что намного важнее, - людям, которые его окружают. Он готов учиться, он знает намного больше, чем вся уже обращенная стая. Огромный потенциал. Невероятные по своим параметрам возможности.

Есть несколько вещей, которые Дерек любит в Стайлзе, и все они упираются в его несовершенность. Если бы Стилински был механизмом, он бы обладал мощнейшими данными, но вместе с тем самыми банальными и неисправимыми багами, которые легко может устранить одна основательная починка. Не нужно устранять ошибки, нужно устранить их первопричину - и для того, чтобы "починиться", Стайлзу хватило бы этого укуса, того самого, который вылечил астму Скотта, того самого, который дал Айзеку силу и того самого, который вправил нервную систему Эрики.

Дерек не копается в себе. Ему абсолютно не хочется знать, что основная причина, по которой он до сих пор не предложил Стайлзу укус - его собственный эгоизм. "Я хочу" - такого Стайлза, чьё сердце заходится в неровном лихорадочном забытье от страха или возбуждения; "я хочу" - неконтролирующего себя подростка с синдромом дифицита внимания, повышенной болтливостью, неуклюжестью и гиперактивностью; "я хочу" - неосознающего своей ценности школьника, которого каждый раз можно убеждать в том, сколько невозможных плюсов он сам ещё пока не обнаружил; "я хочу" - человеческой природы, а не животных замашек, самоуверенности и грубости.

Каждое полнолуние сердцебиение Стайлза такое же, как и всегда. Адреналин в его теле не повышается от манящего запаха крови, он не жаждет откусить чью-нибудь голову и не видит окружающий мир в алой пульсации мысленного хаоса, царапающего сознание в полную луну. Он запирает дверь и выпрямляет спину, и смотрит чуть испуганно и вместе с тем отважно. Его пальцы всегда очень кстати немного холодные, когда он касается шеи Дерека, успокаивая и ничего не требуя. Стайлз их тех, кто может быть рядом. Просто так. Безвозмездно. Каждый раз это убивает в Дереке всё живое, сжигает мосты, замки, города, целые вселенные - потому что никто раньше не вел себя так рядом с ним.

Потому что есть злые оборотни. Их глаза цвета крови, их намерения всегда стремительны и безоговорочны, их тактика разрушает, а не созидает. Клыки и когти полностью ими контролируемы, но от этого только хуже. Такие оборотни, как Дерек, убивают не из-за отсутствия контроля - они убивают потому, что хотят убить. У них есть враги, достойные того, чтобы прогрызть им плоть до самых костей, а затем и кости, раздробить их зубами и смешать с пылью, оседающей на земле перед дождем.

Есть люди. Некоторые из них ничем не лучше, но некоторые - просто вот так распорядилась природа - за своим бешеным количеством недостатков скрывают что-то настолько решительное, заботливое и небезразличное, что даже волки готовы скулить под дверями и царапать лапами доски, чтобы их впустили внутрь. Стайлз не знает и сотой доли своего влияния, но прекрасно справляется и без этого.

Он из тех людей, которые не могу спать неделями после того, как на их глазах человека раздавило под тяжестью грузовика. Из тех людей, которые будут просыпаться каждый раз и шарахаться от собственного отражения, и вспоминать о том, что ничего не смогли сделать, пытались помочь, но не добились успеха. Стайлз из тех людей, чья память верна, словно рыцарь потерявшего надежду короля - эта верность не спасает, а только губит чувством вины и жалости к кому-то, кого уже давно не спасти. Так они засыпают вдвоем на одной кровати в первый раз.

Стайлз не может спать и заставляет себя выбраться из дома, чтобы подышать свежим воздухом. Он переоценивает свои силы и садится за руль, хотя это самая отвратная идея в таком состоянии. Воздух кажется насыщенным и высасывающим последние силы, Стайлза заносит, и в его голове взрываются звезды, как если бы он выпил залпом всю банку аддерола - не то чтобы он пробовал, но наверняка это похоже. Он останавливается на обочине и почти засыпает, но спустя пару минут (или пару часов), кто-то стучит в окно. Стайлз никого не ждет, поэтому не открывает глаз - но стук усиливается, становится настойчивым, наглым и непоколебимым, и подростком с трудом открывает голову от руля.

Потом он объясняется с Дереком - если его невнятное мычание можно посчитать объяснениями - и Альфа отвозит его домой, потому что а) у Дерека нет своего дома б) место, в котором он сейчас живет, набито перевозбужденными неконтролирующими себя оборотнями в) отец Стайлза наверняка хватится его завтра утром.
Уже в комнате Стайлз хватается за его рукав и сообщает на удивление ровным тоном, что если Дерек сейчас выйдет в это окно - Стайлз выйдет следом, и не стоит надеяться, что ночной порыв ветра внезапно подхватит его, как Вэнди из Питера Пена. Посему выходит, что, либо Хейл остается здесь - на второй половине кровати, - либо ему до конца своих дней придется жить с осознанием того, что страдающий бессонницей подросток расшибся по его вине.

Они оба в курсе, что Стайлз этого не сделает, но Дерек остается рядом. Иногда ему снится, как он возвращается домой - и замечает дым издалека. Он поворачивает голову к Лоре, и выражение её лица провоцирует щекочущее предчувствие неприятностей.

Возле дома пахнет горелой плотью так сильно, что желудок скручивает, и Дерека выворачивает прежде, чем он до конца осознает, что вообще происходит.

Будет ли Стайлз чувствовать так остро, сопереживать так искренне - если станет одним из стаи? Дерек может сделать вид, что это действительно основной аргумент его сомнений, хотя это правда в неполной мере.

Однобокая правда. Как сказал бы Стайлз, "это правда, которая делает вид, будто бы она - правда".

~~~

01:06 

Раз.

Лакросс - спорт для настоящих мужчин. Стайлз знает об этом не по наслышке, потому что он - настоящий мужчина, и он занимается лакроссом два раза в неделю, по средам и пятницам с двух до пяти. Это кровавый спорт, требующий полный отдачи, требующий жертв, на которые способен только молодой человек в самом расцвете сил - и, хотя Стайлзу всего девять, он понимает это как никто другой.
Есть несколько правил, которые важно соблюдать, чтобы поддерживать имидж настоящего мужчины. Первое и, в общем-то, основное правило - не подпускать к тренировкам женщин. Даже если эта женщина - твоя мама. Тем более, если она твоя мама.
У Стайлза на коленках две глубокие кроваво-травянистые ссадины. Ему следовало бы чувствовать себя настоящим супергероем, если бы Эта Женщина не усадила его на скамейку на глазах у всей команды джуниоров и не вытащила из своей вроде бы дамской сумочки чуть ли не целый набор спасателя.
- Маааам.
-

08:28 

на фанартик фаньюокей тыщтыщ

У зомби-апокалипсиса было несколько злокачественных недостатков, которые в мирное время даже не приходили Стайлз в голову. В том смысле, что масштабный геноцид и нашествие мертвецов - вполне очевидные погрешности, к которым ты невольно подготовлен режиссерами многочисленных хоррор-муви, а вот необходимость справлять нужду в придорожных лесах или потребность в целом мультивитаминном комплексе, заменяющим исчезнувшие с прилавков фрукты-овощи, обычно в голову не приходят. Самым отвратным во всем этом хаосе, - по мнению Стайлз, - была невозможность подключиться к itunes где-нибудь посреди необитаемого шоссе в Небраске. Такая потребность настигала тебя в тот самый момент, когда какая-нибудь старенькая "California dreaming" начинала крутиться на языке с самого утра и хотелось переслушать ее раз сорок, пока не задымятся барабанные перепонки.
В конце концов, - думалось Стилински, - не можешь добраться до Калифорнии, так пой про нее.
А петь без бэк-вокала the Beach boys было как-то грустно.
Данное обстоятельство (а также стремительно пустеющая банка аддеролла) привели Стайлз в ближайший супермаркет. В таких местах девушка старалась задерживаться как можно реже - именно здесь плотность зомби на квадратный метр превышала все допустимые отметки - но сегодняшний день стал исключением. Стилински осознала это, когда к ее затылку приставили автомат со словами:
- Одно движение - и ты не жилец.
- Лишишь меня возможности состариться среди толпы мертвецов?

00:48 

23:39 

Я стою у крыльца уже, кажется, лет семьсот. Это не какое-то особенное крыльцо, чтобы у меня была особая миссия торчать тут без дела целые сутки - но, признаться, у меня чуть ли анус не поджимается, когда я смотрю на дверной звонок. Он пидорского голубого цвета. Вернее, он самого обычного синего, но, учитывая обстоятельства, я нахожу его именно голубым, причем пидарски_голубым, как будто это принципиально важно. У меня уже вспотела вся шея и чешется спина, майка у лопаток насквозь мокрая, и, черт возьми, какого хера в Лос-Анджеле всегда так жарко?
Это не просто крыльцо. Я хочу внести ясность, потому что есть две вещи, которые действительно бесят - это заевшая молния на джинсах и отсутствие ясности. В этом доме живет (временно) доктор Роберт Тимоти Брайен. Он снял эту халупу на лето, и она вдвое больше, чем дворец Рэй-Рэя, который я смог себе позволить на свой жалкий заработок и скромные начисления дядюшки Сэма. Так уж повелось, что этот ублюдок готов платить тебе, пока ты вспарываешь животом земли Багдада - и когда бабло тебе нахуй не впилось - но, как только твоя нога ступает на родные американские земли, ты вроде как перестаешь быть морским пехотинцем и становишься простым честным гражданином, нуждающемся в работе ни чуть не меньше, чем какой-нибудь придурок из Техаса, провалявшийся на родительском диване всю зиму.
Доку не нравится Лос-Анджелес, но он застрял тут по каким-то своим сугубо медицинским делам. Не то, чтобы я намеревался этим воспользоваться, но глупо было бы отвергать такую возможность.
- Капрал?
Док открывает дверь раньше, чем я успеваю постучаться - и вот уж действительно идиотская ситуация. Теперь я выгляжу как какой-то ненормальный преследователь.
- Док, чувак, ты ли это. Дай обнять тебя, - я улыбаюсь (широко и невозмутимо, что для Дока всегда было чем-то вроде расслабляющего фактора) и хватаю его за плечи. На нем домашняя футболка вишневого цвета и растянутые на коленях штаны, и мне даже становится немного неловко, что я влез в его личное пространство, когда он, очевидно, этого совсем не ждал.
Дока приятно обнимать. Первые пару секунд он не реагирует, но потом его руки непроизвольно ложатся тебе на спину и этот хлопок ладонью по плечу в знак приветствия - как кусок пирога, который удалось урвать с родительского стала до обеда, - заставляет почувствовать себя героем и каким-то гребаным завоевателем.
- Зайдешь?
Странный вопрос от человека, который застукал меня на собственном крыльце, но я молча киваю и прохожу внутрь.
Дом двухэтажный. Судя по обоям в цветочек и ухоженному коврику на пороге, Док снял его у какой-то старухи. Неудивительно - такие, как Тимоти Брайен, всегда внушают пенсионерам доверие. Не пьет, не трахает проституток, не препарирует младенцев в подвале, всегда вовремя платит ренту - что еще нужно на старости лет?
- Брэд сказал, у тебя тут появились важные дела.
На самом деле, Брэд сказал что-то вроде "хватить протирать дыры на моем диване, иди и хотя бы поговори с ним", а новость о том, что Тимоти будет в городе, дошла на меня еще до того, как Нейт написал об этом Колберту - но сообщать детали я не горю желанием.
- Вроде того, - кивает Тим и идет на кухню, я топаю следом.
На тумбе в холле на украшенной рюшками салфетке стоит толстая вазочка с узким горлом и плетеная корзинка для ключей. Бра в пузатых голожопых детях с крыльями, аккуратные занавески и почти прозрачный тюль. Во всем этом царстве старческой щепетильности Док выглядит, как фламинго посреди торгового центра.
- Мило тут у тебя.
- Иди к черту, - ворчит Тим. По его голосу я слышу, что он и сам уже не раз думал об этом. - Цена была подходящая. Тем более, я не планирую тут надолго задерживаться.
- Если передумаешь, обращайся.
- Принесешь мне свои плакаты с голыми женщинами?
- Хер тебе, они только мои. Но вот помочь с ритуальным сжиганием всей этой гомосяцкой атрибутики - запросто.
Потом мы пьем чай и обмениваемся всеми штампованными фразами, какие только приходят нам в голову. Разговор не клеится, и я понимаю, что Док думает о том же, о чем и я. По крайней мере, мне кажется, что я понимаю это - хотя по лицу Дока хер что поймешь наверняка. У него есть эта невъебенная таинственность, как у тачки, на которой тебе никогда не прокатиться, или у цыпочки, с которой никогда не переспать. Это охуенно, но иногда ставит в тупик.
- После этого нас заставили заплатить за барную стойку и выперли на улицу, - я заканчиваю очередную историю и прихлебываю чай так громко, что у Дока просто нет выхода, и он косится на мой рот.
Я улыбаюсь и слизываю остатки жидкости языком. Я делаю это не так изящно, как в качественном порно, и, наверное, больше напоминаю пса, но Тим все равно напряженно сводит брови на переносице. Этот жест - его фирменный. Пожалуй, для него стоило бы придумать глагол в честь Дока Брайена, настолько они кажутся неразделимыми, но вряд ли американская академия наук поддержит мой энтузиазм.
Следующие полтора часа я рассказываю в подробностях все, что успело произойти со мной за последние несколько недель. Док вроде как слушает, но без особого интереса.
- Мы могли бы трахнуться, - наконец говорю я, постукивая пальцем по краю чашки.
Домовладелица оставила Доку свой фарфоровый сервиз - с такими условиями, что теперь в случае ограбления он обязан был броситься под обстрел, но защитить чертовы чашки от возможных повреждений.
Тим смотрит на меня, как на кретина. Этот взгляд такой знакомый, что от него веет сразу десятком противоречивых воспоминаний, и я выбираю те, что не связаны с Ираком.
- Капрал, вы пришли сюда именно за этим? - его официальный тон меня совсем не смущает. Такими мелочами Рэя Персона не свернуть с пути истинного, поэтому я резко выпрямляюсь на стуле и ровным голосом отвечаю:
- В некотором роде, сэр. Это было частью плана.
Док вздыхает. Не очень понятно, что конкретно означает этот вздох, поэтому я переключаюсь на чашку и прозрачную хрень с болотным отливом, именуемую зеленым чаем. На дне плавает трава, которую при каждом глотке я ненароком всасываю в рот, и она складывается тонким холмиком, налипая на стенки.
- Мы это уже обсуждали.
- Да ладно тебе, Док. Не делай вид, что я тут единственная заинтересованная сторона.
- Тебе пора привыкнуть справляться самостоятельно.
Вот мы и подошли к теме "как я просрал свою жизнь в двадцать два года". Она пробуждает в Тиме садиста. Пророка, учителя, все на свете. Он себя явно чувствует лучше, когда затрагивает ее при мне.
- Хорош, - обрываю я, пока он не перешел к аргументам. - Я не какой-нибудь чокнутый наркоман с улиц. Будешь убеждать меня в том, что секс - попытка заменить ripped fuel, я тебя табуреткой ебну, честно.
Док смотрит вымученно и тяжело, я стискиваю зубы от раздражения.
- Иди домой, Персон.
- С удовольствием.
Когда я выхожу на улицу, солнце уже садится, растекаясь розовой лужей на безоблачном небе. Мне хочется кинуть в него каким-нибудь увесистым булыжником, но у Дока, конечно же, аккуратно выстриженная лужайка без единого камешка.

- В общем, нихрена непонятно, - говорю я, прикуривая протянутую Брэдом сигарету.
Иногда мне кажется, что у нас с сержантом уже давно стерлись границы дружбы, и мы типа как один организм, разделенный при рождении. Мне достались мозги и обаяние, ему - рост и хорошие манеры. В целом, природа никого не обделила.
- Ну и пидарас ты, Персон, - ухмыляется Колберт и пихает меня в плечо.
Я покачиваюсь, как русская неваляшка на ветру - который тут, кстати, просто беспощадный. У океана всегда так. Дует, как на ебаной Аляске, аж до костей пробирает всего. Брэду еще повезло, у него мышечная масса, как у качка из спортзала, да и, говоря по правде, за последние несколько месяцев он обленился и слегка растолстел, у меня же - одни кости да кожа.
- У меня время экспериментов.
- Ага, - Брэд кивает, затягивается и его глаза превращаются в две тонкие щели. Он смотрит перед собой куда-то за горизонт, а я пялюсь на него и жду, что он скажет дальше. - Если бы ты был телкой, ты бы хотел от Дока детей.
Я горблюсь и засовываю руки поглубже в карманы толстовки. Слишком холодно, чтобы вытаскивать ладони, поэтому я пихаю Брэда ногой.
- Пиздеж, - звучит не слишком-то убедительно.
Вдоль побережья загораются фонари. Я вытягиваю вперед шею, чтобы получше рассмотреть проезжающие машины, потом засовываю в рот сигарету и откидываюсь назад, складывая руки за головой.
Загвоздка в том, что я не телка. И Док тоже. По крайней мере, он не был ею, когда я последний раз проверял - и навряд ли с тех пор что-либо изменилось.
Такие ребята, как Тимоти Брайен, к тридцати годам заводят семью. Ну, жену там, которая умеет супы-блины-секс по средам и пятницам, детишек, собаку, загородный дом с забором и клумбами, частную практику за хорошие деньги. Ирак его, конечно, изрядно надломал и попортил, но, в целом, даже после войны Док остался Доком, хорошим парнем и всякие такие дела.
Если бы он был телочкой, он был бы одной из тех девушек, которые дадут тебе разок, а потом до конца жизни будут делать вид, что ты не существуешь. Волосы-ногти-улыбка, все как надо, сиськи какого-нибудь космического размера, но не чересчур большие, костлявые запястья, тонкие икры, а главное - слишком умная, чтобы подпустить кого-то к себе ближе, чем на метр. Ебанутые морские пехотинцы им не интересны, ведь с ними нельзя обсудить театральную постановку Шекспира или какого-нибудь другого литературного хрена, их нельзя маме представить в хорошем свете - потому что у каждого морпеха на роже написано, кто он и что собой представляет.
В общем, ни в этой, ни в параллельной вселенной, где у воображаемого Дока была вагина вместо члена, мне не светило его расположение ни на йоту. Даже, блять, фарами дальнего света. Пожалуй, будь я самой темной комнатой, а Док - последней в мире спичкой, мы не сошлись бы в одной плоскости.
Самое хреновое в этой ситуации, что мне вроде и должно быть похуй, но почему-то все наоборот. Был у нас в Ираке негласный договор. Ну, мол, что происходит в Вегасе - остается в Вегасе, только декарации багдадские такие, с пустынями вместо казино и шахидами вместо проституток. А теперь я, как та телочка из фильма про Тимберлейка - условились только на секс, а в итоге херня какая-то.
Океан урчит, как голодное животное, или мне просто очень хочется жрать. Я тушу сигарету в песке, зарываю ее и делаю маленький песчаный холмик сверху, чтобы какой-нибудь бестолковый ребенок не вляпался в нее босой ногой.
- Как насчет пиццы? - спрашивает Брэд.
Один организм на двоих - я же говорил.

На следующий день у меня хренова ангина. Или грипп. Или простуда. Или еще какое дерьмо, включающее в себя кашель, температуру, воспаленные гланды и желание умереть.
- Болеть в Лос-Анджелесе - признак идиотизма, - делится со мной Брэд, и я показываю ему средний палец, закутываясь в одеяло по самый нос.
Потолок смотрит на меня своим белым, как парное молоко, лицом, а я смотрю точно так же в ответ. Вряд ли я смогу победить в гляделки двенадцать квадратных метров бетона над своей головой, но видеть сержанта хочется и того меньше.
- Не поверишь, кто пришел проведать тебя, полудурка.
- Бритни Спирс?
Моя усатая Бри стоит в дверях с аптечкой и крайне хмурым видом. Я чувствую укол совести, причем в данном случае она походу колит ржавой иголкой размером с локоть, потому что стыдно до жопы. У Дока такое выражение, будто я его единственный ребенок, который спустил все отцовское состояние на самый большой в мире сухой бассейн с разноцветными шариками. Мне хочется извиниться, но я молчу и снова возвращаюсь глазами к своему единственному другу - потолку, который, по крайней мере, не смотрит на меня так осуждающе.
- Капрал, - раздается в дверях.
- Нет меня, - сообщаю вслух.
У меня двухспальная кровать, и я прячу голову между подушек. Они перьевые и очень тяжелые, взбивать их сейчас - настоящее мучение. Мне так херово, что я готов покаяться во всех грехах (но мысленно, потому что охуенно саднит горло) и без раздумий отправиться на тот свет.
Аптечка приземляется на тумбочку рядом с кроватью, Док пододвигает к себе один из стульев.
- Ну, как ты себя чувствуешь?
- Полон энергии, разве невидно?
Тим улыбается в эти свои колючие, как пиздец, усы, от которых у меня постоянно все лицо в раздражении, и я мысленно расслабляюсь.
- Мамочка позаботится обо мне? - спрашиваю я вполголоса.
- Может быть, если перестанешь трепаться.
Крутая штука - наблюдать, как Док кого-то лечит. У него всегда такое суровое лицо, будто он разрабатывает план по внедрению агентов на базу Пентагона, и когда он протягивает ладони к больной части тела, кажется, что будет пиздецки больно. Но руки у Тима очень деликатные. Классное слово - деликатный. Не такое гейское, как "нежный" или "бережный", зато суть отражает сполна. Так вот, эти самые руки прямо по Гиппократу - никогда не навредят.
Док ощупывает мою шею, и я издаю тихий стон просто для протокола.
- Тише, капрал, - не отвлекаясь, произносит Док, - после Ирака и Афганистана у тебя "стальные яйца" или я что-то путаю?
Рот непроизвольно растягивается в улыбке, и я получаю в свой адрес строгий, как от школьного учителя, взгляд, потому что Тим пытается рассмотреть содержимое моей глотки. Он прописывает мне целую гору лекарств и каких-то задротских народных лечений вроде прикладывания горячего яйца к переносице и молока с медом. Мне хочется напомнить ему, что я морпех - потер грязью и пройдет, но его присутствие и снисходительное расположение духа слишком приятны, чтобы испортить все одним неверным словом. До самого вечера он торчит у моей постели, и на следующий день мне намного лучше.

Иногда я жалею, что я больше не подросток. Жизнь кажется такой охуенно сложной в шестнадцать, типа ты предотвращяешь все вселенские катаклизмы. Исправил неуд - в мире стало на сотню больных ублюдков меньше. Убрался на школьном дворе - и африканские дети уже не голодают. Помирился с матерью - конец света отложили на пару столетий.
Найти работу в Лос-Анджелесе морпеху сложнее, чем поднять Атлантиду со дна морского. Здесь твои навыки вычислять цель, уходить от пуль и жрать землю зубами никому нахуй не сдались - ты просто бесполезный кусок мяса, слишком хорошо выдрессированный, чтобы подметать улицы, но слишком безмозглый, чтобы заниматься чем-то другим.
- Это Рэй, - Брэд представляет меня маленькому узкоплечему толстяку с козьей бородкой.
Я пожевываю зубочистку и протягивая ему ладонь, я знаю, что выгляжу сейчас, как человек, которому абсолютно похер на окружающих - и знаю, что это пробуждает в нашем пузатом друге все его потаенные комплексы. Я не хочу устраиваться на эту работу, и Брэд в курсе, да и "Джонатан" уже тоже в курсе, хотя я еще даже не открыл рот.
- Он порядочный мудозвон, но неплохо справляется, - рекламирует меня сержант, пока я пожимаю чужую ладонь.
Мне не нравится работа, на которую нужно устраиваться в костюме. Не в стандартном наборе рубашка-брюки, а в этой пафосной хуйне с галстуком, которая висит у меня в шкафу еще с выпускного и которую я вытаскиваю только когда очередная из маминых теток отбывает в мир иной.
Я чувствую себя по-идиотски. Брэд распинается, как гордый родитель, пытаясь всучить меня этому несчастному Джонатану хоть на пару дней в неделю и для сержанта, судя по всему, это очень принципиально. Это он вырядил меня, как на ебаную школьную линейку.
Перед нашим выходом из дома Лос-Анджелес окатило, как из ведра, и всю дорогу я перепрыгивал через лужи и загребал воду ногами, поэтому теперь на моих столетних брюках маленькие серые капли.
Меня бесит вся эта торжественность. И Брэд бесит. Мудила.
- Как вы думаете, мистер Персон? - спрашивает меня Джонатан, и я отвлекаюсь от разгрызания зубочистки.
Утром я охуенно волновался и ни черта не смог съесть, и теперь мне так дико хочется жрать, что я могу думать только о горячей картошке и гамбургерах.
Из моего будущего работодателя вышел бы отличный стейк.
Из Брэда бы нихуя не вышло. Могу поспорить, если бы какие-нибудь ебнутые аборигены решили зажарить его на костре, этот мудак переродился бы прямо в их желудках и вспорол бы каждого изнутри. Целое селение мог бы угробить за раз. Серьёзно, настоящий геноцид.
Я смотрю на сержанта осуждающе.
- Извините, я все прослушал.
Сержант смотрит на меня с укором Крестного Отца. Я улыбаюсь.
- Прости, Джо, чувак, давай еще раз. Я весь внимание.
- Я говорил, что нам очень нужна физическая сила... Нам бы не помешала помощь, понимаете?
Я киваю. Мне хочется сказать - я ни черта не понял, чувак, выражайся яснее, - но у Брэда такой взгляд, будто он готов ухватить меня за яйца и сжать их в глазунью, поэтому я просто встряхиваю головой в знак согласия.
- У вас будут очень разносторонние обязанности, но вы можете рассчитывать на повышение.

Я выхожу с понедельника.
Джо - менеджер в маленьком клубе, который ужался между двух трехэтажных зданий с торговыми центрами. Основной его зал уходит под землю, поэтому сквозь неоновые двери можно разглядеть только диванчик курилки и винтовую лестницу в подвал. Это, наверное, единственный клуб на западном побережье, который не имеет выхода к пляжу, и все посетители тут уже настолько постоянные, что обстановка напоминает сюжет какого-нибудь стремного ужастика про Догвилль или Амитивилль.
Физическая сила, необходимая малышу Джо, включает в себя таскание ящиков, вбивание гвоздей, починку автоматов с сигаретами, сооружение новых столов, стульев и дверей, а так же торчание на баре четыре раза в неделю и возведение Великой Китайской Стены в миниатюре... Я справляюсь со всем этим дерьмом на отлично, но мне хочется сдохнуть уже через полторы недели.
- Верните меня в Ирак, - диван в гостиной Брэда так мягок и уютен, что мне хочется впитаться в него, как в губку. - Давай спровоцируем очередную войну, сержант.
Я смотрю на Колберта, наполировывающего свою доску для серфа, и начинаю завывать по-собачьи.
- Отставить нытье, капрал.
Я продолжаю выть. Брэд молчит, и в итоге меня это заебывает.
- Как дела у нашего ЭлТи? - спрашиваю я.
Спина сержанта становится как икона в воскресной школе - широкая и выразительная.
- Какого хера тебе надо? - интересуется он.
Того и гляди, доской меня ебнет. Я ухмыляюсь.
- Подумал, не позвать ли нам его в гости?

Пророку Моисею дозвониться проще, чем нашему лейтенанту - но непосильных задач для американского морпеха не существует, поэтому через четырнадцать часов непрерывных звонков и выебанных нервов я наконец слышу, как снимают трубку на том конце Соединенных Штатов.
- Вашу мать, сэр! - вместо приветствия ору я, - бостонским студентам-задротам запретили телефонные разговоры? Переживают, что вы начнете вызванивать проституток?
- Не зря переживают, раз одна из них сама меня вызвонила.
По голосу Нейта я слышу, что он явно неплохо проводит время, и тихо ржу в трубку. В хорошем расположении духа ЭлТи соглашается на все без разбора, особенно если правильно преподнести предложение. Я прочищаю горло.
- Мы навеки ваши армейские девочки, сэр.
Могу представить, как у Нейта физиономия заливается румянцем. Стеснительный сукин сын.
- Потому, собственно, я и звоню.
- Жаждешь моего благословения, капрал?
- На кой хер оно мне сдалось, сэр? Хочу позвать вас на пару недель, пока не возобновилась учеба. Колберт весь в себе в отсутствии своего лейтенанта. Подумал, может, вы сможете с этим что-то сделать?

Натаниэль Фик не просто сможет - он сделает, причем так скоро, как позволят авиакомпании. Собственно, не проходит и пары суток, как мы с Брэдом встречаем его в аэропорту. По идее, конечно, меня тут вообще не должно было быть - ну, знаете, типа лейтенант весь такой с разбегу запрыгивает на Брэда, зажимает его ногами, и они в беспамятстве целуются до блядских розовых котяток, пока ополоумевшие от такого расклада мамаши прикрывают своим детям глаза ладонями. Вот только у меня всё еще нет тачки, а тащится до работы на автобусе - ебучие происки инквизиции, поэтому я стою в аэропорту и усиленно делаю вид, что увлечен брашюрками. На одной из таких брошюрок сисястая стюардесса предлагает слетать в Дюссельдорф в компании своей второй половинки за фантастически низкую цену, и мне на ум почему-то приходит картинка, как мы с доком жрем мюнхенские колбаски посреди немецкой площади, и я стираю масло с его усов пальцем. Интересно, мюнхенские колбаски только в Мюнхене, или их по всей Германии продают? И можно ли их жрать прямо на улице, как ход-доги?
- Рэй!
- ЭлТи, чувак! - мы пожимаем друг другу руки.
Нейт выглядит уставшим, но охуенно счастливым. Классно ему там в своем Бостоне. Все-таки, до сих пор я не пойму, как его вообще занесло в американскую армию. Совсем он ебанулся что ли за своими этими книгами, раз свалил на военную службу? Такие парни, как ЭлТи, всегда и везде при делах. Видели бы его маму - Шарлиз Терон с профессиональными навыками кулинарии.
Мы влезаем в машину Брэда, я разваливаюсь на заднем сидении и вытаскиваю ноги в окно. Сержант матерится и обещает надрать мне задницу (или на худой конец, привязать веревкой к багажнику и тащить так до самого клуба).
Минут тридцать мы пересказываем друг другу, что и как происходит у остальных. В некотором роде это уже стало своеобразной традицией, хотя больше напоминает сломанный телефон - встречается пара-тройка морпехов и рассказывает, не загнулся ли кто еще от своего ПТСР и не удастся ли в ближайшем будущем побухать на чьей-нибудь свадьбе. Обмен сплетнями в морской пехоте работает на ура.
- Кстати, сегодня у Рэя выступление, - между делом сообщает сержант. По его покер фейсу и не скажешь, с каким трудом ему удалось уговорить Джо пойти на подобное - но на самом деле он гордиться собой до усрачки.
Заботливая мамаша.
- Ага, ЭлТи, спою пару песен Аврил Лавинь, на этот раз под гитару и со спецэффектами. Придешь?
- Конечно, - мягко улыбается Нейт, - можно и Тима позвать.
Я давлюсь колой и начинаю бешено кашлять, Брэд орет, даже не оборачиваясь:
- Загадишь сиденья - убью, - и мне приходится высунуться в окно, чтобы на заплевать к херам все сиденья.

В школе у нас была охуенная куча факультативов. Видимо, принято считать, что на уроках мы нихера не делали, а потому после них нас надо было как-то развлечь. Требовалось взять три класса в обязательном порядке, чтобы твоих родителей не имели на родительских собраниях - и я выбрал дискуссионный клуб, музыку и кулинарные курсы. На последние можно было дважды в месяц втариваться продуктами и больше там не появляться, а все остальное мне нравилось. В дискуссионном клубе мы только трепались на всякие высокие темы и строили из себя охуенных умников, на музыки - осваивали музыкальные инструменты. Типа хор и школьный оркестр в одном флаконе. Все и нихуя толком.
Я выбрал гитару, потому что осталась только она или сраный трамбон, но последний обязывал тебя ходить на всяких парадах в ебанатском костюме и играть различные гимны школе, любви, Америке и так далее. Гитара ни к чему не обязывала, хотя препод по ней был дедком за восемьдесят, таким старым, что из него разве что песок не сыпался, да еще и не слышал одним ухом. Глухой учитель музыки, как вам это нравится?
В общем, какие-то основы я ухватил сам, что-то он мне объяснил на своих старческих пальцах, и в шестнадцать мы даже сколотили свою группу. Правда, через две недели она распалась из-за несовпадения вкусов. В общем-то, с тех пор единственным слаженным музыкальном коллективом для меня были Браво-2, поэтому сегодняшняя компания особо не впечатлила.
Джо - так уж сложились ебучие звезды - нихуя не любитель импровизаций. Он любит, когда все заранее продумали и сообщили, а не когда ты вдруг вышел на сцену, стащил трусы и повернулся к зрителям задницей, потому что искренне считаешь эту часть своего тела невъебенно сексуальной (а так и есть, хотя делать этого я все равно не собираюсь). В общем-то, поэтому наш сет-лист был продуман еще до того, как меня утвердили солистом. У меня была еще и гитара, вторая - у нашего официанта Рика, а за барабаны усадили какого-то очкастого Ларри с квадратным лицом, которого я никогда до этого не видел, да и в общем-то прекрасно жил при таких обстоятельствах.
В клубе не так много народу, все они разгруппировались по столикам в разных концах, поэтому поем мы для всех и не для кого в равной степени. Я волнуюсь. Я так охуенно волнуюсь, что чуть не въебался в комбик, пока выходил на сцену, а потом еще и микрофон уронил прямо на стол какой-то очаровательной леди и ее не очень-то очаровательного громилы-бойфренда.
Эта парочка напомнила мне об отсутствующих ЭлТи и Брэде. Судя по всему, они и правда решили подхватить Тима по дороге - и эта не самая приятная новость за вечер. Не хватало еще облажаться прямо на глазах у Дока. Последние две недели мы с ним вообще не пересекались - и это поразительно, потому что каждый вечер я ебусь с этими автобусами и возвращаюсь домой, огибая его улицу. Это самый неудобный путь на планете, приблизительно как лететь от США до Канады, делая пересадку в Китае, но есть что-то охуенное в возможности находится так близко к Доку. Вроде как если бы мне захотелось, я бы уже давно зашел к нему на чай.
Дело-то вот в чем - он меня не зовет. Кажется, домашняя американская обстановка отбила у него всю тягу к запретному плоду, или как там.
Мы начинаем раньше, чем кто-то из этих троих появляется в клубе. От волнения у меня трясутся пальцы, я сжимаю гитару так крепко, что она могла бы заскулить, если бы была живой. Я прокашливаюсь.
- Добрый вечер.
Мы перепеваем разное старье, но это толковое старье, поэтому я не против. Первые три песни уходят на то, чтобы разогреть - не только зал, но и самих себя, особенно этого апатичного барабанщика за моим правым плечом - но потом все идет как по маслу. По крайней мере, мне так кажется. Я не смотрю в зал.
Не знаю, как вообще можно туда смотреть, когда поешь о чем-то отвлеченном. Мысли-то хер знает где, там же должен быть и разум.
К середине сет-листа я замечаю в дверях Нейта и Дока, сержант чешет сразу за ними. Нейт улыбается немного виновата, пока наш гитарист объявляет следующую песню, и произносит одними губами "прости". Я киваю.
У меня в голове уже давно созрел план - не смотреть на Дока, ничем не выдавать себя и вести в соответствии с нормами культурного поведения - но, как только они садятся за один из ближайших столиков, я поворачиваю голову к Тиму.
Он смотрит на меня пристально и невозмутимо. Охуенные у него глаза, всё-таки. Поразительно, кстати, как гармонично он выглядит во всей это повседневной одежде. Многих морпехов очень непривычно видеть в джинсах, но Док в них похож на ебучего бога красоты (не помню, как там его зовут, но я бы обозвал Тимоти Брайеном и да, ебучая сентиментальность, но мне плевать). Интересно, у Тима есть белые врачебные халаты?
Еще Док выглядит уставшим. Это я замечаю только полторы песни спустя, потому что начинаю пялиться уже в открытую, достаточно ему отвлечься на виски в своем стакане. Нейт пьет содовую, Брэд, как всегда, пиво. Это странно.
- Ну, на сегодня это всё...
- Погоди, - я обрываю Рика, пока он не распрощался с публикой окончательно, - мы бы хотели сыграть кое-что еще. Своеобразный экспромт, если Джо не против.
Я смотрю на Джо и делаю умилительное лицо потерявшего дорогу домой щенка лабрадора. Джо страдальчески закатывает глаза.
Мне хочется чего-нибудь попсового, но вряд ли зал оценит Шер или Мадонну, поэтому я выбираю кое-что посложнее. Это забавно, и песня мне нравится. Ее мы исполняем совсем иначе, нежели предыдущие; я нихера не слышу за тем, как бьется сердце, и думаю только о тексте, сосредотачиваюсь на словах - они такие глуппые и охуенные, что некоторые хочется выделить интонацией.
- Он любит меня с каждым ударом своего кокаиного сердца*.
Окей, здесь я сплоховал.
Мне нравится эта строка. Еще на первом слове мне хочется посмотреть на Дока - и я смотрю на него, а он смотрит в ответ, и мне кажется, что он понимает, как никто из сидящих в зале, как, блять, никто во всей моей идиотской жизни никогда не понимал и не сможет понять. Я срываю голос, и песня становится агрессивнее, чем в оригинале. Хотя она про бабло и дорогие игрушки, у меня возникает чувство, будто я пою Доку о любви.
Я знаю - вижу, по его дернувшемуся кадыку и напряженной спине - что он слышит меня.
Док всегда слышит правильные вещи за всем тем говном, что я несу на людях.
Он залпом допивает свой виски, встает и разворачивается к бару раньше, чем я дохожу до второго куплета.
Мне хочется разъебать гитару об чью-нибуь голову.

Мы заканчиваем и еще минут пятнадцать принимаем восторженные отзывы от потенциальных фанатов. Я спускаюсь со сцены. Только сейчас я осознаю, насколько уставшим себя чувствую.
От жажды саднит в горле. Я вытаскиваю из холодильника полулитровую бутылку воды, выпиваю ее залпом большими прихлебывающими глотками, и у меня слезятся глаза, потому что она ледяная и неожиданно газированная.
- Пресвятая Богородица, - хриплю я, сжимая пластик пальцами. Он поддается совсем легко, и бутылка теряет весь свой презентабельный вид, после чего летит в мусорку.
Брэд говорит, это что-то вроде остаточного эффекта. Вроде как ты снова на родной земле, воды здесь дохуя, жара немилосердная разве что в Техасе и Луизиане (хотя и туда, по крайней мере, добралась цивилизация), но латентный страх подохнуть от жажды все еще с тобой. Внутри тебя. Засел в твоем мозжечке и каждый раз, когда ты расслабляешься, параноидально туда долбится. В горле пересыхает за раз. Стремное чувство, честно сказать.
- Чуваки, как насчет фирменного коктейля от Рэй-Рэя? - спрашиваю я, повязывая на шее этот идиотский шарфик для персонала.
Джо косится на меня, прижавшись спиной к подсобке. Ему в кайф наблюдать, как окружающие пашут в его маленьком загажнике. В моей смене еще полтора часа, и свалить по-тихому, видимо, не удастся.
- Лучше сдохнуть.
- Будьте осторожны в своих желаниях, мистер Колберт. Это я тоже могу устроить. У нас тут полный сервис.
- Да ну? И заткнешься по такому случаю?
- Это вряд ли.
Еще с час я раздаю напитки на баре. Из меня хреновый слушатель, поэтому каждому бедолаге, жаждущему поделиться какой-нибудь дерьмовой историей о трагичной любви, я тупо киваю. Кивки успокаивают людей. Им, в общем-то, вообще похрен, слушают их или нет - главное, подливать почаще.
Брэд с ЭлТи наконец отчаливают. Я боялся, что Док свалит вместе с ними, но он перебирается за стойку и занимает место среди постоянных клиентов, которые уже с трудом хватаются за рюмки. Я протягиваю Тиму пиво - самый гигантский стакан, который только нашел в баре - за счет заведения (то есть за мой, блять, собственный счет). Хотелось бы, чтобы Доку этого хватило ровно на тридцать минут - пока моя смена не закончится.
Долбаный ты пидорас, Рэй-Рэй.
- Еще полчаса, и я свободен.
- Ага.

За эти тридцать минут Док успевает не только выпить пиво, но еще и повторить виски трижды. Я халтурю и разбавляю напиток водой, чтобы не пришлось потом разбираться с последствиями. Все это самую малость стремно, потому что Тим не похож на любителя нажраться до зеленых чертей.
- Мальчики, как насчет канапе? - спрашивает Дженна, приземляя на барную стойку поднос.
Насаженные на миниатюрные шпаги канапэ вызывают у меня столько сомнений, что я с вежливостью британского премьер-министра откланиваюсь от предложения. Дженна улыбается шире, ее прекрасная улыбка и обнаженная на две три грудь располагают к общению как нельзя кстати, и Док неопределенно кивает.
- Почему нет? Раз дама предлагает.
Он говорит это так услужливо, что я тут же отсылаю Дженну обслуживать столик в другом конце зала. Тим провожает ее хмельным взглядом, пережевывая закуску, и допивает очередной стакан.
Через двадцать минут к нам неспешной трусцой подкатывает Джонатан. На его лице, как, впрочем, почти всегда, - признаки повышенной озабоченности мировыми проблемами.
- Джо, дружище, сегодня пятница, расслабься ты хоть на минуту, - советует ему один из моих клиентов.
- И правда, - соглашаюсь я, - расслабь нервы. Давай фирменный от заведения тебе намучу, хочешь?
- Не хочу, - отказывается Джо, и между его бровей пролегает тяжелая складка. - Дженна! - возмущенно шепчет он, наклоняясь ко мне.
Я наклоняюсь в ответ.
- Дженна снова разносила закуски с дурью! - жалуется Джонатан.
- Что ты понимаешь под "дурью"? - на всякий случай уточняю я, косясь в сторону медитирующего Дока.
Джо смотрит на меня, как сварливая пенсионерка.
- Может быть, я не такой отвязный, как ты, но я тоже был когда-то молодым, - да ну ладно?, - и тоже любил отрываться, - вот это точно пиздеж, - поэтому я прекрасно знаю, что такое дурь! Как и наши сегодняшние посетители!
Я вздыхаю. Этого только не хватало.
- Не кричи, - от моего командного тона Джо вечно поджимается, как будто это я здесь распределяю зарплату. - Если ты им не скажешь, они и не подумают об этом. Дженна всё равно никогда не кладет большие дозы, а немного дури еще никого до беды не доводило. Наши друзья просто круто проведут время, вот и все. Ну?
Пару секунд Джо сомневается, потом сдается.
- Вот и все, - соглашается он.
- Моя смена, кстати, вот-вот закончится. Может, мне уже собираться?
- Собирайся.
Док таинственно улыбается и смотрит куда-то сквозь ряды стоящих напротив бутылок с алкоголем. Я снимаю бейджик и запихиваю его под кассу.
- Как дела? - попутно интересуюсь я у Тима.
Он смотрит отрешенно.
- Это интересный вопрос, Рэй. Очень интересный.
- Ответишь мне на него?
- Вряд ли.
Док рассредоточен. Он видит меня и слышит, но не обращает внимания.
Я перегибаюсь через стойку, уткнувшись локтем прямо в пролитое каким-то мудаком пиво, хватаю Дока за шею и прижимаюсь к его лбу своим. Делаю это так резко, что почти слышен звук удара.
- Свалим отсюда, а?
Тим кивает.
Кивки успокаивают.

Помните все те голливудские киношки, в которых чуваки хотят друг друга от самого ресторана? Ну или там на улице, бывает такое, мол, шел себе парень с девушкой, обсуждали они какую-нибудь поэтичную хуйню и тут - бац! - следующий кадр уже в чьей-нибудь квартире, и одежда летит на торшеры, косяки и прочие устойчивые поверхности.
Почти никогда создатели не показывают, как же эти самые чуваки добираются до своих квартир. Как будто они используют долбанный телепорт или вроде того. Захотел потрахаться - вжик - и ты дома. И там, конечно, чисто, как будто ты накануне готовился к пришествию Иисуса Христа в своей гостиной; и музыка в проигрывателе стоит подходящая; и даже бутылка вина припасена на всякий случай. Словно главный герой каждый день выходит из дома с мыслью, как бы кому-нибудь половчее присунуть.
Вот просто прикиньте, как бы выглядел такой фильм, если бы герои до дома еще в автобусе полчаса тряслись. Охуеть романтика. А дома срач такой, что лучше бы они сняли номер, честное слово. Квартира-то холостяцкая. Может, я вас разочарую, но морпехов нихера не учат убирать за собой вне полевых условий.


Когда ты не пахнешь, как дохлый верблюд, и грязь с твоей кожи нельзя сковырнуть ногтем, секс перетекает во что-то личное.
В первом случае у вас вроде как есть цель - хорошенько (ну, или как сложится) спустить, пока выдалось время. Без предварительных разговоров и всяких идиотских прилюдий. Это классно, потому что вызывает удовлетворение на физическом уровне и обе стороны довольны.
Вторая ситуация намного заебистее. Во-первых, вы уже не в полевых условиях, где выбирать приходится между небритым мужиком и своей левой рукой. Ты возвращаешься в океан, где, по словам всяких знатоков, дохера какой-то таинственной "другой рыбы". Во-вторых, появляются идентифицирующие признаки типа запаха, вкуса, привычек и предпочтений. А еще появляется время. Огромные, невъебенных масштабов песочные часы с вашим персональным секс-временем переворачиваются пустующим днищем вниз. Вся ночь. При желании еще и весь следующий день. Целая неделя, если вы какой-нибудь полный грязных фантазий ублюдок.
Первое, что я делаю, переступая порог доковского дома Американской Мечты...хотелось бы напиздить, что зажимаю Тима у стены и страстно целую в усатый рот, но где там. Мое торжественное вхождение заканчивается абсолютно неизящным полетом на пол.
- Какого хера?
В холле стоят коробки. Одна из них полуоткрыта, и оттуда торчит плетеная корзинка для ключей. Я осматриваюсь по сторонам, и мне становится немного жутко - дом выглядит как сцена с разобранными декорациями. Одна половина в ящиках, вторая выглядит так, будто ураган Катрина нагрянул персонально к Тиму и разъебал ему гостиную.
- Какого хера? - уточняю я еще раз.
- Перестановка, - отвечает Док.
Мы тащимся в спальню. Она на втором этаже, до которого целый лестничный пролет, укрытый ковролином. От предвкушения мне хочется прыгать через ступеньки, но вместо этого я засовываю руку в задний корман джинсов - что примечательно, не своих, - и поднимаюсь, почти прижимая Дока к себе. Честно сказать, в таком положение охуеть как неудобно и медленно, но все секс-время мира, вы помните?
Дом Тима, пожалуй, самое слащавое место, где мне доводилось трахаться. В сравнении с трейлером, в котором мы жили с матерью (и куда мне было невъебенно стыдно приводить подружек, но я все равно приводил, потому что трейлер для них по какой-то причине пригоднее, чем, к примеру, школьная парковка) и нагретым, как консервная банка посреди Сахары, хамви - это место что-то вроде поднебесного траходрома. Торжественная лестница с торжественным ковролином ведущим в торжественную, как переизбрание президента, спальню доковской домовладелицы.
Надеюсь, эта старая извращенца не занималась тут какими-нибудь богомерзкими делами перед тем, как сдать домик Тиму.
В коридоре мы тормозим, потому что я все-таки делаю это - обнимаю Дока и прижимаю его к стене. Мне не нравится, когда он делает то, чего я от него прошу.
Поцелуй выходит слишком быстрым и смазанным. Я бы даже сказал, что он палевный до охуения, потому что именно так (по крайней мере, по моему мнению) выглядят поцелуи, когда ты не просто хочешь трахнуться, а хочешь...как это? Заниматься любовью.
Я утыкаюсь Доку куда-то в ухо. Он облизывает мою шею - он гребаный языкастый фетишист, честное слово! - и прихватывает меня за подбородок. На самом деле, Тиму всегда и всем нужно управлять. Все надо контролировать.
- Докдокдокдок, - сколько бы раз я это не повторял, все равно звучит охуенно. Похоже одновременно на дробь пулемета и щелканье печатной машинки.
Тима это заводит.
За те несколько перепихонов, которые сложились в наших невъебенно сложных межличностных отношениях, я узнал про Тимати Брайена пару вещей, о которых в приличном обществе лучше не упоминать. Хотя, к слову, если бы кто-нибудь когда-нибудь попросил меня рассказать про Дока - я бы рассказал именно это. На самом деле, секс нехерово определяет человека. Вы можете быть пиздливым сукиным сыном двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, но когда вас кто-то имеет (или вы кого-то имеете), притворяться невозможно. В такие моменты маски сорваны, господа - или как там принято говорить.
Док, к примеру, из тех чудиков, которые ратуют за ублажение других. То есть вроде как процессом заняты оба, но такое чувство, что трахаешься непосредственно ты один. Первое время мне было даже немного стремно. Отчасти, конечно, потому, что это был мой первый опыт морпех-морпех, а не морпех-горячая девочка. Но еще и потому, что Тим делал охуенные вещи и совсем необязательно было делать охуенные вещи в ответ.
В качестве примера - как-то Док сорок минут отдрачивал мне на заднем сидении хамви. Хер его знает, о чем я думал, когда оседлал Тима на манер похотливой наездницы, потому что уже через двадцать минут мы оба заебались и перестали ощущать конечности.
Не знаю, как в такой ситуации повела бы себя телочка - любая потенциальная телочка (на которую я бы, естественное, не полез, потому что, конечно, охуел, но не настолько) - навряд ли ей хватило бы терпения. Честно сказать, я был уверен, что Док в какой-то момент выдаст что-то типа "у меня нет времени заниматься этим до утра", и мы разойдемся по нашим спальникам. Но хер там.
- Расслабься.
- Пиздец, чувак, это пиздец.
- Тише. Не думай об этом.
- Ебаный Ирак.
- Тебе необходимо выспаться. Как только закончим...
- Как только мы закончим, уже война закончится блять. Блять!
Одна из тех нескольких вещей о Доке Брайене - у него охуенные губы. Деликатные. Помните, я люблю это слово? Оно не такое гейское, как "нежные".
Плюс, он терпеливый как гребаный Будда. Выглядит вечно хмурым и раздраженным, как черт, но на самом деле терпения в нем непочатый край.
- Спальня, капрал, в двух шагах.
Я киваю. Честно сказать, в спальню меня совсем не тянет - как-то это слишком официально. Слишком...слишком.
- Рэй, - в моем имени всего одна гласная, и Доку каким-то образом удается так ее растянуть, что у меня ноет в паху.
Факт номер два - во время секса у Тима спокойный хриплый шепот. Если бы я снимался в порно и мне нужно было заставлять свой член вставать за несколько секунд, я бы попросил Дока записать для меня пару сообщений на диктафон в полувозбужденном состоянии.
Отличная, кстати, идея. Надо будет обмозговать ее на досуге.
Двухспальная кровать с цветочным покрывалом, горой перин и нереальным количеством подушек заставляет меня вспомнить о бабушке. Я отгоняю воспоминания, потому что для моей эрекции это подлый удар поддых, и застреваю на пороге.
- Сомнения, капрал? Девственность ты уже потерял, расслабься.
Я вспоминаю, сколько всего Док выпил и съел за этот вечер моими стараниями. Должно быть, в его голове охуенное месиво.
- Ага, - я захожу внутрь и стаскиваю с себя форменную рубашку.
Раздеваемся мы даже быстрее зажженной спички.
Док остается в трусах, я - только с повязанным на запястье шарфиком для персонала. Он такой идиотской кислотной расцветки, что, кажется, светится в темноте. Уже предвижу, для каких целей его можно использовать - и да, Джо, скорее всего, меня прикончит, потому что вряд ли я когда-нибудь нацеплю его снова. По крайней мере, на рабочем месте.
Мы все-таки тратим время на предварительные ласки. У Дока охуенный, божественный, невозможный рот, и постепенно меня начинает отрубать от кайфа.
Факт третий - как врачу, Доку нихера не стоит открыть вам новую эрогенную зону. Как созвездие, блять. Живешь себе в неведении и тут - бац! - пару прикосновений пальцами или языком, и приходится вгрызаться в кулак, как в собачью кость, чтобы не начать орать на весь взвод.
Я не преувеличиваю.
Док развязывает шарф и закрепляет мне руки у изголовья.
Помните, я говорил, что он долбаный фетишист? Пожалуйста.
Ему нравятся прикосновения. Сейчас они не такие быстрые и хаотичные, как те, к которым я привык - но от этого только хуже. Я закрываю глаза и облизываю собственный рот.
- Док, хорош уже.
- Терпение, капрал.
- Кого из нас двоих это должно заводить? Потому что я уже заведен и готов ехать, честно. Честно! Господи...
Док начинает отсасывать. Сначала он проводит пальцами, массирует и всякие такие дела, и это просто пиздец какой-то, потому что такое ощущение, что мне четырнадцать и я ни разу в жизни не трахался. Потом он наклоняется и обводит языком мой член. На самом деле, я нихуя не вижу в такой темноте, у меня все еще привязаны руки, и все, что удается поймать взглядом - это затылок Тима, который равномерно двигается между моих ног. Ебаное порно в домашних условиях.
Я дергаю руками. При желании я могу высвободиться несколькими различными способами - вырвать столбик кровати, например, или разорвать ткань к чертям собачьим - но это не слишком интересно.
Захватывающий факт про Рэя Персона номер один - во время секса в его голове поют сексуальные цыпочки.
Джей Ло, например, или Пусикэт Доллс.
Нихера не могу с этим поделать - слишком смущаюсь лежать в тишине.
- Серьёзно? - Док поднимает на меня глаза, когда я начинаю насвистывать. - Бейонсе?
- Иди нахер, - почти умоляю я.
Тим ухмыляется.
Мне хочется сказать что-то вроде - ты такой охуенный, Док. Вот бы всегда была ночь с нашим первым послевоенным сексом.
Мне хочется сказать - ни одна пуля не попала в меня, чувак. Ни одна. А такое ощущение, что дыр осталось - до самой старости не заживить. Поможешь мне с этим, а?
Док подтягивается выше. Я вижу его мутные пьяные глаза на протяжении минуты. Мы тупо смотрим друг на друга, он нависает надо мной, и это классно, правда, - наши тела даже не соприкасаются. Я знаю - чувствую - что ему жарче. Он слишком много выпил и переел этих подозрительных закусок Дженны, а еще он нехуево возбужден.
- Пора тебя отвязать, капрал, - говорит Док полушепотом.
Я люблю вести. Окей, пусть это будет фактом про Рэя Персона номер два - если только об этом никто никогда не узнает. Кроме, может быть, Дока.
Мы меняемся местами, я стаскиваю с Тима белье. Когда он просит проверить прикроватную тумбочку, я начинаю ржать.
- Признайся, ты втарился сразу после моего прошлого визита!
- Надейся.
- Брось, Рэй-Рэя не проведешь!
Кстати, когда я говорил о новых знаменателях вроде запаха и пр, я забыл упомянуть очевидное - гандоны и смазку. Конечно, порядочные мальчики хранят все это добро под рукой, чтобы ночью была возможность побыть плохими и на утро не обнаружить последствий.
После всего у меня руки до самых запястий в этом скользком дерьме, и я бессовестно вытираю их о покрывало, потому что Док как раз в том состоянии, когда абсолютно посрать на тряпки. Я сажусь сверху очень медленно, насмешливо пришептывая:
- Терпение, Док, - пока Тим прикусывает губы и сжимает пальцы на моих икрах. - Синяков мне только не оставь.
Тимати-Брайен-факт-номер-четыре - никаких стонов. Док во время секса всегда умиротворен, как накуренный хиппи, даже если почти задыхается от оргазма - забавное сочетание, скажу я вам.
Я неторопливо двигаюсь вверх, затем точно также вниз. Тим кладет руки на мои бока, придерживает, но старается не торопить - очень усиленно старается, если судить по его дрожащим губам. Я провожу по ним указательным пальцем. Язык у Дока горячий и влажный, а зубы очень кусачие. Когда Тим под кайфом, это самую малость стремно.
- Черт. Я почти...переверни меня.
Мы снова меняемся местами. Док сдергивает покрывало, и я прижимаюсь мокрой спиной к прохладным простыням. Тим часто моргает - долбаная закуска Дженны! - и облизывает губы. Я тяну его за шею к себе и повторяю его действие - облизываю пересохшие губы, засовываю язык Тиму в рот.
Мы больше не оттягиваем. Док входит резко и сжимает мой член ладонью, его движения теряют всякий ритм, и я не успеваю под них подстраиваться - но так даже круче. Мне кажется, адреналин в моей крови подскакивает до ебаного белоснежного потолка с фиалковой люстрой (я просто уверен, что она фиалковая!), кровать под нами скрипит, деревянные столбики долбятся в стену, комната наполняется звуками. Все они тихие, пиздецки интимные, от них нихуево саднит в ребрах и сводит живот.
Я кончаю первым, но Док продолжает двигаться - я вижу, как он нервно сглатывает, и в самый последний момент кусаю его за подбордок. Он матерится на весь дом и вздрагивает, застывая в какой-то ненормальной позе.
Факт о Тимати Брайене номер пять - последний на сегодня - укусы заставляют его кончать.


Знаете, эти неловкие утренние пробуждения, когда вы совратили пьяного и ничего не соображавшего медика, знающего приблизительно сорок способов убить вас во сне? Очень они действуют на нервы, такие пробуждения. Я бы сказал, нехуево мотивируют к ссыкливому побегу через оконный проем. Если бы не ебучие розовые кусты доковской хозяйки прямо под его карнизом, пожалуй, я бы так и поступил. Отступление, как говорит ЭлТи, вещь не трусливая, а разумная. Лейтенант бы мной гордился сейчас, наверное.
Короче, я открываю глаза. Никакой жалости к себе, поэтому я делаю это резко, без возможности в любую секунду притвориться спящим, если вдруг Док совершенно случайно уже нацеливается на меня подвернувшимся под руку дробовиком. Тима нет в кровати. К слову, его нет и в комнате - и это действует как расслабляющий и напрягающий факторы одновременно, потому что неизвестность, как я уже говорил, штука не из приятных.
Моя одежда аккуратно сложена на стуле. Последнему человеку, который проделывал со мной подобную хуйню, когда-то подфортило родить меня на свет, поэтому ассоциации не самые приятные (не то чтобы мне было неприятно думать о собственной матушке, но не после горячего секса с морским пехотинцем, чуваки!). Да и мысль, что Док складывал мои шмотки, странная - с трудом могу представить себе эту картину.
Я трачу минут пятнадцать на душ и процесс облачения в мой повседневный костюм Кларка Кента.
- Доброе утро! - приветствую я завтракующегося Дока и плюхаюсь напротив него.
Самое главное в таких ситуациях, кстати говоря, демонстрировать невозмутимый оптимизм. Улыбаться побольше и делать вид, что нихера подобного вчера не приключилось - а если и приключилось, так на то, знаете ли, Воля Божья.
Если бы моя мать сейчас могла слышать мои мысли, она бы отхлестала меня Библией (или Большой Энциклопедией Верующего, потому что она в три раза толще - хуевы интерпретаторы) по щекам с такой силой, что Крестный отец запросто мог бы предложить ей военную карьеру в своем обществе.
Хотя, хуй ему, а не моя мама. Пиздюк хрипатый.
- Доброе, - у Дока, что удивительно, очень даже мирное выражение лица. Он протягивает мне тарелку с яичницой, и мой желудок протяжно скулит в знак одобрения - кажется, я не ел с прошлого Рождества, честное слово.
- Как ты себя чувствуешь? - я могу говорить и жевать одновременно. Охуенная способность, на самом деле, экономит массу времени - но почему-то окрудающие от нее не в восторге.
Док хмурится.
- Закрывай рот хотя бы. Чувствую нормально, хотя, что-то мне подсказывает, что одним спиртным вчера не обошлось.
Я невозмутимо трясу головой (есть такой вид движения шеей, когда ты вроде соглашаешься с собеседником, а вроде и нет - нихуя непонятно даже тебе самому).
- Дженна намудрила с закусками. Пришлось эээ... проводить тебя домой.
- О, как заботливо с твоей стороны.
- Ага.
Док улыбается. Он так редко это делает, что я, как полный идиот, начинаю улыбаться в ответ - и чуть ли не давлюсь ебучей яичницей в процессе.
- Нет пива?
- На завтрак? Нет. Есть чай. Зеленый.
- Ммм, - я изображаю на лице полное отсутствие воодушевления. Ну и мерзость, он каждый день что ли эту дрянь пьет?
- Тебе, кстати, это очень полезно, капрал. Твоя печень и так нехуево настрадалась от энергетиков.
- Да брось, Док, я здоров, как бык.
Оказывается, Тим настоящий задрот до чая. У него даже есть эти крошечные чайнички для заваривания, которые нужно подогревать заранее, и всякая такая хуйня.
Все это чаепитие выглядит немного странно в нынешней обстановке - даже кухня завалена ящиками. Док сложил туда расписные блюдца и прочую хрень, стоявшую на открытых полках кухонных шкафчиков. Теперь на них нихера нет. Если не считать, конечно, полупустой бутылки Джека Дэниэлса и полной даже меньше, чем на четверть - Блейк Лейбла.
Либо у Дока появились новые друзья в Л.А., либо он - потенциальный алкоголик.
- Уже обзавелся тут компанией? - я отхлебываю чай (как, блять, люди вообще пьют эту дрянь?) и доедаю остатки завтрака, пока Док сгребает тарелки в раковину.
- Хм... В каком-то роде.
Звучит охуеть как туманно, но я решаю не лезть с дальнейшими распросами.
- А ты? - вдруг спрашивает он. - Как тебе новая работа?
- Новая работа? Восторг. Фанстастика. То, о чем я мечтал всю жизнь.
Док отставляет тарелки, и я вижу на его лице то выражение, которое люди обычно используют в преддверии серьезного разговора. Мне становится очень грустно и одиноко, и идея воспользоваться окном уже не кажется такой гиблой даже учитывая розовые кусты и их ебучие шипованные стебли.
- Не начинай, - предупреждаю я буквально на долю секунды позже, и этого достаточно, чтобы мы втянули себя в пучину дерьмовых философских рассуждений.
- Если тебе не нравится, ты всегда можешь это исправить.
- Я с большей охотой смирюсь с обстоятельствами и поддамся течению.
- Здесь тебе не война, Рэй. Никто не будет прикрывать твою задницу и никто не отдаст необходимых приказаний. Ты теперь сам по себе.
- Это нихера не меняет.
- Это меняет абсолютно все.
- Да ладно? И что же ты предлагаешь? Поступить в универ, как наш халеный ЭлТи?
- Почему бы и нет или это ниже твоего достоинства?
- Вовсе нет.
- А в чем тогда проблема? Это не так трудно.
- Легко тебе говорить.
- Прости?
- Ты-то уже давно все для себя решил. Все так охуенно в жизни охуенного доктора Тимоти Брайена.
- Ты нихуя не знаешь про мою жизнь, Рэй. Кроме того, разве, что я не проебываю ее в трубу день за днем.
- И правда, - мы переходим на ядовитые ноты и повышенные интонации.
Посвящаю тебя, Утренний Разговор, в рыцари Ссор и Ебанистических Доводов. Займи свое почетное место за круглым столом Проебаных Отношений.
- Что я могу знать, если ты никому нихера не рассказываешь? А, в общем-то, нихуя мне больше и не надо. Потому что я не привык совать нос не в свое дело!
- Тебя никто и не просит. Мы говорим сейчас о тебе.
- Ах вот как? Ну так давай поговорим о моей роли в твоей такой заебись как улаженной жизни. Или, погоди-ка... В этом-то и проблема?
На самом деле, я не фанат ссор. Я люблю спорить, это круто - типа пробуждает ажиотаж и всякое такое. Ссоры, опять же, дело личное. Ох это, блять, личное.
Я впервые вижу Дока таким злым и то, что эта агрессия вызвана мной и утренним похмельем, не особо льстит. Хотя, стоит признать, трахнуть Тима хочется невъебенно - такой он сексуальный с этим суровым взглядом.
Пиздец, Персон, ну и пиздец.
- Что ты несешь, а?
- Ты ведь уже все наладил - вот что. Приехал сюда по каким-то временным делам и скоро свалишь. На кой хер тебе иметь дело с ебанутым морпехом? Он ведь даже повзрослеть не может никак. Ну его нахуй.
- Капрал!
- Док.
Я затыкаюсь и смотрю на него, он смотрит на меня пристально, как, наверное, в студгоды смотрел на припарируемую лягушку или вскрытый труп.
- Какого хера ты вообще пошел на войну, Док? Идеальная жизнь показалась скучной? - окей, вот теперь я перебарщиваю. Злость всегда нехерово подпитывает мою дерьмовую привычку говорить все, что приходит в голову. Эмоции захватывают меня, как роботы в том охуенном боевике про будущее. И там, и там последствия, кстати, разрушительные.
- Пошел нахер, Персон.
- Док, я...
- Проваливай.
По дороге к двери я опять спотыкаюсь об идиотский ящик с хламом.

02:08 

А

Амфетамины уже давно стали болезненной частью жизни Стайлза. Можно сказать, он воспитывал в себе псиохическую зависимость с четырех лет и - опять же - нет ничего удивительного в том, что к восемнадцати она сформировалась, обрела фактуру, цвет, даже имя (но Стайлз никому об этом не расскажет), сломала каждую возможную стену в его голове и воздвигла на их месте новые; прорвала платины и забетонировала мосты. Вот оно как. Ты просыпаешься однажды, маленький мальчик, мамин мужчина мечты, папина гордость - и окружающие уже не могут закрывать глаза на твои внезапные странности. "Его нужно проверить" - говорит соседская бабушка, потому что в её распоряжении около двадцати семи различных справочников по медицине, и она уже давно научилась с полувзгляда улавливать выбоины. У Стайлза есть одна такая. У врача, который осматривает маленького Стилински, были холодные пальцы, приветливая улыбка, лысина ото лба до затылка, будто кто-то слизал все его волосы и ради удовольствия оставил небольшую щетину по бокам; светлые усы и мягкий взгляд. Жалость всегда мягкая - вот только в четыре года навряд ли это осознаешь.
Стайлз привыкает к СДВГ и к ежедневному принятию таблеток. Это так же очевидно, как подниматься с кровати каждое утро - и только к четырнадцати годам он начинает думать о том, что рассеянность внимания - это болезнь, от которой его никто и ничто не сможет вылечить. Таблетки притупляют симптомы, но этого недостаточно. Стайлз привык использовать компьютер, но тут он действительно боится - боится так сильно, что обдумывает свое решение почти четыре месяца. Ему кажется, что он один из тех героев, которые оказываются призраками или сумасшедшими в конце фильма. Один из случайно зараженных в рассаднике зомби - он уже видит укус на своей руке, но слишком напуган, чтобы признать очевидное.

Д

Дозы становятся все больше с их переездом в Нью-Йорк. Иногда Стайлз закидывается таблетками просто от скуки, иногда ему больно, иногда грустно. Они становятся его спасательным кругом и удавкой на шее - удерживают на плаву, но затягиваются вокруг горла, пережимая сонную артерию. Стайлз больше не хочет спать. Он почти не ест. Вскипающая и жадная на пространство энергия растекается по его венам, словно пущенное под кожей электричество. Движения такие быстрые и резкие, что Стайлз вот-вот начнет искриться. Их двухэтажная квартира превращается в вечный двигатель, в центр шторма, из которого невозможно выбраться живым. Стайлз постоянно передвигает мебель, распутывает телефонные провода, прочищает внутренности компьютеров.
- Хватит, Стайлз, - говорит ему Дерек.
- Да, сам знаю, я знаю, - соглашается парень.
Через несколько дней его баночка аддеролла пустеет. Стайлз просыпается раньше всех, натягивает кеды на босые ноги и выбирается на улицу. Утренний Нью-Йорк встречает его моросящим дождем и промозглым ветром, до аптеки около пятнадцати минут пешком, но ему хватает восьми.
Когда Стайлз возвращается, щенки по-прежнему мирно спят по своим комнатам. В родительской спальне - именно так называют те четыре стены, которые скрывают их с Дереком кровать - чуть светло от опускающегося на асфальт за окном сочно-розового рассвета. Стайлз как можно тише выбирается из джинсов, его футболка влажная от дождя, и на спине у шеи - от пота, поэтому он пробирается в ванную и стоит под душем добрых минут пятнадцать. Всё это время безвкусные таблетки растворяются на его языке, белая масса раскатывается на рецепторах, словно затвердевшая побелка, и парень набирает полный рот воды.
- Ты не спишь, - сообщает Стайлз, забираясь под одеяло.
Его шею обнюхивают, с неё слизывают капли воды, стекающие с короткого ежика волоса. Хриплый ото сна голос Дерека звучит хмуро - хмуро даже для него:
- Завязывай с этим.
- Знаю, - шепчет Стилински в ответ, - я знаю.

Д

Депрессия наступает сразу после того, как Дерек отбирает таблетки. Ему требуется ещё немного времени, чтобы наконец понять, что Стайлз не остановится - просто не сможет. Его забота о других выливается в полное отсутствие контроля над собой. Стайлз не умеет помогать себе, и Дерек осознает это слишком поздно. Дома, в Бейкон Хиллс, шериф всегда проверял содержимое прозрачных баночек. Он никогда не пересчитывал, просто всегда сам ходил в аптеку с рецептом сына на руках.
Дело ведь не в том, что Стайлз - потенциальный наркоман. Он не один из тех ребят, которые верят в иллюзию реальности и волшебную мощь белого порошка, не из тех, кто обрюхатит девчонку из соседнего дома, сделает ей предложение и умрет от передоза раньше назначенного срока. Стилински хороший мальчик - ну, вы помните - некогда мамин мужчина мечты и папина гордость. Просто в его голове высушенная пустошь, иссохшаяся поверхность пустыни с глубокими черными трещинами, будто кто-то расковырял их перочинным ножом. Она заперта в гигантском стеклянном шаре, и, стоит встряхнуть его в зажатой ладони, как из неоткуда появляются тяжелые барханы с песком. Каждая песчинка - отдельная мысль, если её встряхнуть, она задевает своих соседок.
Без аддеролла Стайлз не превращается во взбешенного и психически неуравновешенного маньяка, он не воет от ломки в одном из углов их просторной квартиры, не рыдает в ванной и не хватает Дерека за запястья, пытаясь умолить возобновить лечение.
Он молчит, много спит и по-прежнему хреново ест. Он под круглосуточным наблюдением, хотя в этом нет необходимости - Стайлз захлебывается от апатии и отвращения к себе.
Однажды Дерек возвращается домой глубокой ночью. В гостиной не горит свет, но Альфа ощущает чужое присутствие. Он замечает слабый огонек сигареты, ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Стайлз лежит на полу, на махровом ковре, который был куплен по причине недостатка сидячих мест - глаза парня, пустые, холодные и печальные изучают потолок, смотрят будто бы сквозь него, сквозь ещё три верхних этажа и широкие балки зимнего садика на крыше. Голова Эрики у Стайлза на плече, и девушка почти неуловимо дышит ему в шею. Айзек дремлет по левую сторону от Стилински, используя его свободную руку в качестве подушки.
Дерек поджимает губы. Стайлз приучил их к тому, что рядом с ними теперь всегда будет кто-то, кому не безразлично. Кто не забудет приготовить ужин, кто предусмотрительно проверит сроки проездных билетов, кому не лень прошестерить гугл, чтобы помочь с курсовой работой. Дерек ломает им руки, тем самым проявляя свою заботу. Стайлз говорит "смотрите на светофоры, придурки, это вам не Бейкон Хиллс", знает, кто пьёт чай с сахаром, а кто - кофе со сливками, и помнит про каждый день рождения.
Стае больно.

Е

"Если ваш малыш невнимателен и гиперактивен" - отвратное название для книги про страдающих от СДВГ детей, но Дерек все равно её покупает. В разделе воспитательной литературы он чувствует себя, словно заблудившийся посреди кукурузного поля американский бизнесмен. Это сравнение звучит в голове голосом Стайлза, и Альфу мутит от того факта, что совсем скоро они действительно станут ближе, чем пожилые разнополые супруги - в конце концов, они уже воспитывают общих детей.
Мелким убористым шрифтом автор вещает о всех премудростях, с которыми может столкнуться родитель в ситуации Дерека. Из-за пробок на нью-йоркских дорогах машина пустует на парковочной стоянке; домой Альфа едет на метро.
- Поразительно, как ты можешь сохранять свою суровость среди бомжей, бабушек и беременных женщин, - поделился Стайлз, когда они впервые добрались до заплеванных, изуродованных граффити подземных вагонов.
Семь остановок уходит на то, чтобы оценить содержание книги - и оно совершенно никуда не годится. Дерек вырывает одну из страниц, складывает её вчетверо и кладет во внутренний карман куртки. Когда он уходит, книга остается лежать на сидении, раскрытая на середине.

Р

Реабилитация в случае Стайлза имеет определенную градацию, но он упрямо откладывает мысли об этом на потом. Есть вещи, которые просто нельзя себе позволять - ни когда на тебя полагаются люди, - и этого достаточно, чтобы разум взвыл в его голове агрессивным колокольчиком. Вопль, больше напоминающий стон, в фантазиях Стайлза каждый раз переходит на рычание - и у этого рычания есть хозяин, у этого голоса есть опознавательные черты.
Прекращай это, - говорит себе Стайлз, - возьми себя в руки - шепчет он перед зеркалом.
Говорят, если каждое утро повторять себе определенный набор мотивирующих предложений, рано или поздно они вживаются не только в подкорку головного мозга, но и в ауру, в атмосферу, во вселенную. Делают тебя тем, кем ты хочешь быть глубоко в душе - там, где маленький мальчик с ореховыми глазами до сих пор сжимает мамину руку, только её безымянный и указательный пальцы, потому что на большее пока не хватает крохотной ладони.
Стайлз повторяет, - соберись, тряпка.
Может показаться, что он ничего не делает - но даже для этого ему необходимы силы.
В их двухэтажной квартире ("дом в доме" - сказал Скотт, когда впервые увидел это место, и Стайлз улыбнулся, потому что сам уже давно думал об этой характиристике) есть балкон. Очень важно иметь балкон в Нью-Йорке, потому что только на высоте и под открытым небом ты не чувствуешь себя запертым в бетонных лесах из небоскребов и спальных районов. Только здесь Стайлз всё ещё прочищает мозги и прочищает горло, и в какой-то момент ему хочется закричать - но он только открывает рот и смотрит перед собой. Ветер щекочет язык, и Стилински делает вдох, наполняя легкие отравленным кислородом мегаполиса.
Это как аддеролл. Только не так сильно.

О

Отмена - самое сложное, с чем Стайлзу приходилось сталкиваться за последние восемнадцать лет. Это как наблюдать за своей жизнью со стороны, остро чувствуя все упущенные возможности и прошмыгнувшие мимо, словно растолстевшие крысы, нереализованные надежды, которые навсегда останутся в прошлом. Сейчас у него есть стая, которой он посвятил себя - чересчур опрометчиво, по собственному мнению. Вот ещё один осадок синдрома отмены - теперь он видит иначе не только ситуации, людей, жизненные моменты, но и себя. И увиденное ему вовсе не импонирует.
Стайлз знает, что ещё немного, ещё самую малость - и побочные эффекты отпустят его, разомкнут свои жадные, скользкие, утягивающие грудную клетку клешни. Он останется тет-а-тет со своей болезнью, мысли навалятся и сдавят виски, и тогда уже в таблетках появится вполне адекватная, рациональная необходимость. Потребность, которая снимет с него клеймо наркомана. Стайлз не хочет этого.
Только поэтому - очень важно - внутри с хрустом что-то ломается, когда Стайлз открывает глаза одним утром и поднимается с кровати раньше остальных. Он идет на кухню и заставляет себя проделать вещи, от которых уже успел отучиться.
Завтрак - сейчас сложнее вынести, чем два часа в бассейне с онемевшим Альфой на руках.
Он жарит бекон, взбивает яйца, заваривает кофе. Через сорок минут кухня наполняется оборотнями, волки чуть ли не скулят от предвкушения - но никто не говорит ни слова. Никаких "наконец-то ты в порядке, Стайлз" и ничего даже близкого к "добро пожаловать обратно". Стая делает вид, что ничего не произошло.

Л

Любовь для оборотней нечто среднее между жаждой полноправного обладания и потребностью изливать куда-то чисто животную нежность. Иногда последнее слишком сложно связать с натурой человека. Как в случае с Дереком Хейлом. Стайлз бы многое мог рассказать об оставленных у него на теле синяках, о пренебрежительном отношении и полном отсутствии такта, о вещах, которые для паранормальных отношений не слишком-то нормальны (от этой тавтологии раньше Стайлзу становилось неловко и забавно, но сейчас он чувствует только усталость).
Спустя какое-то время его возвращают к лечению, потому что СДВГ всё ещё здесь, стягивается в его нервной системе, вливается порционно в кровь и заражает сердце. Заражает голову ненужными мыслями, тело - бессмысленными движениями. По словам врача, таблетки почти безвредны, если не превышать дозы. Стайлз не знает, как объяснить ему, что никогда и не думал переступать границы дозволенного, что всё это вышло не по его вине и даже не в силу забывчивости, что просто реальность смутила его своей неправдоподобностью. Не скажешь же доктору, что вот уже второй год Стайлз спит в одной постели с оборотнем на семь лет старше и следит, чтобы его недавно обращенные бестолковые детишки ненароком не переубивались.
Любовь - не то слово, которое может охарактеризовать чувства Стайлза к Дереку и тем людям, которые его окружают.
Для Стайлза оно слишком слабое.

Л

Лето приносит освобождение. Оно врывается сквозь распахнутые окна, дышит в лицо запахом свежескошенной травы, оглушает недовольством застрявших в траффике машин. Стайлз придерживается назначенного режима и всё ещё чувствует на себе внимательные взгляды Дерека во время каждого приема таблеток. В одно из полнолуний оборотни оккупируют центральный парк. Это приблизительно так же безопасно, как хвататься за оголенные провода, стоя в луже - и так же разумно; но Альфа хочет устроить проверку, и в итоге Стайлз остается один.
Он смотрит телевизор, играет в Героев Меча и Магии, моет посуду, перелистывает их скудную коллекцию книг и даже заказывает фигурку Эми Понд с ebay прежде, чем одна важная, действительно важная мысль пробирается в его голову.
Она кажется такой соблазнительной, что Стайлзу тут же становится стыдно. Он может представить растворяющийся вкус с легкой горечью на своем языке, и обида на самого себя бьёт под ребра. Когда начинаешь думать об этом, сопротивляться почти бесполезно. Аддеролл стоит на столешнице, сквозь прозрачные оранжевые стенки Стайлз разглядывает знакомые с раннего детства таблетки. Зазывающий голос в его голове не нашептывает "съешь меня", хотя, в представлении Стилински, именно так наркотики и поступают со своими жертвами.
Проходит двадцать минут, когда Стайлз наконец выныривает из забытья. Он смотрит на баночку в своей руке и на уже вынутую пальцами капсулу.
- Нет, - строго произносит он вслух, и прячет лекарство в один из выдвижных ящиков стола.
Только теперь Стайлз замечает тяжелое дыхание за своей спиной и понимает, что слышал его всё это время.
- Не слишком-то ты прятался.
Дерек обнимает его со спины и несильно прикусывает шею. Он утыкается носом в короткостриженный затылок и сбивчиво дышит - очевидно, тренировка выбила из Альфы последние силы. Не так-то просто справиться с четырьмя стремительно растущими во всех отношениях оборотнями.
Стайлз чувствует прикосновение чужих губ и мягкое, почти нежное:
- Молодец, Стайлз.
Он забывает о таблетках, как только Дерек поворачивает его к себе лицом и жестко целует в губы.

01:16 

Джош Нефф/Адам Хирш (Меркуцио/Лоренцо)

- Джоо, блять, Джо!
- Говори-говори, я внимателен, - у Неффа всегда горячие ладони. У него шаловливые наглые пальцы.
Адам прихватывает его за шею и переступает резко, неуверенно, сметая с тумбочки чашку. По уставу им не положено держать посуду в комнате, но этот изворотливый говнюк все равно её тут держит, потому что выдумал идеальный предлог на основе медицинских указаний. Очень ловко и крайне неосмотрительно.
- Священник-дилер - роль, буквально написанная для тебя, - Джош тянется вперед и жарко дышит Адаму в губы. Тот улыбается.
- Ещё бы. Знали, кого взять, - он поглаживает пальцами живот Неффа там, где майка задралась и обнажила смуглую кожу, и ловит на себе хитрый серьёзный взгляд.
Вот вечно у него всё так, - думает Хирш - даже секс всегда, как наотмашь, блять. Чертова drama queen.
- Да пошел ты, - мычит Джош Адаму в губы.
Кажется, слова слетают раньше, чем приходит осознание того, что выдавать Неффу всю подноготную - идея не из разумных.
Можно подумать, с Джо можно иначе.
Можно подумать, они не рассказывают друг другу всё.
Можно подумать, что не его, Адама, идея была, перепихнуться в первый раз.
Кто же знал, что всё сложится так удачно.
- Её глаза на звезды не похожи, нельзя уста кораллами назвать...
- Я тебя убью, если ты не заткнешься.
- Не белоснежна плеч открытых кожа и чёрной проволокой вьётся прядь.
Нефф влюблен - в том-то вся и проблема. Он безоговорочно отдаётся этому чувству, и оно сконцентрировано вот тут вот, в солнечном сплетении Адама Хирша, у которого встает каждый раз, достаточно Джо натянуть одну из своих масок. Джош знает, что у Адама эрекция на его серьёзное лицо, на отчаянные жесты, надрывные фразы, на лихорадочно блестящие глаза. Нефф как неспокойная блядь, желающая добиться одобрения - проделывает этот трюк специально, просто из вредности, чтобы показать, с какой легкостью он может активизировать в Адаме каждое проклятое нервное окончание.
Ему даже прикасаться не нужно.
Адам садится на тумбочку, и Джо наклоняется к его уху.
- Завязывал бы ты с этой дрянью, чертов наркоман, - шепчет он с материнской нежностью в голосе, но у Хирша волоски на теле начинают электризоваться, настолько это кажется возбуждающим.
- Без моей дряни у тебя не останется ни малейшего шанса.
Конечно, всё дело в дури. В том, как она действует на организм Хирша - намного сильнее, чем Нефф и его чокнутые сонеты - и всяких семейных драмах, которые он оставил за плечами, чтобы можно было спокойно сосуществовать с внутренним "Я". Это потом уже выяснилось, что внутреннее "Я" - тот ещё мудак.
- Буду петь под твоими окнами. Под нашими, - Джош опускает руку на скрытый под штанами член Адама.
Сказать по правде, Нефф был инициатором их совместного проживания. Выцепил Хирша посреди коридора - точнее сказать, врезался в него, пока топал по каким-то своим делам - разглядывал почти с минуту, а потом вдруг произнес "будем жить в одной комнате". Утвердительно, без всяких там вопросительных знаков в конце. Будем, и всё тут.
Джош дрочит Адаму, уткнувшись носом куда-то в ухо. Он любит оставлять поцелуи - кроткие и стремительные, как будто боится быть застуканным. Хирш кончает всегда очень быстро, если только Нефф не хочет от него обратного, и дышит тяжело и измучено после каждого оргазма, как после пробежки. У Адама в груди повисает сгусток чего-то хмурого и отчаянного, от чего только дурь-то и помогает, потому что Джо, кажется, и понятия не имеет, как на него действует.
Нет ничего лучше Джоша Неффа.
- Нет ничего лучше Адама Хирша, - смеётся тот, напоминая этим тихим, заливистым и пугающим звуком Чеширского кота.
Адам улыбается, переводя дыхание, и обнимает идиота за плечи.

@темы: r

22:50 

22:50 

22:50 


кликабельна

запись создана: 24.03.2012 в 23:44

@темы: pg-13, midnight in paris, f.scott fitzgerald, ernest hemingway

23:20 

00:01 

23:52 

архив

23:33 

new

23:29 

архив

23:24 

архив

Времени остаётся совсем чуть-чуть, и Саверин всё-таки появляется на его пороге.
Марку кажется, что он серьёзно болен, и его увлечение дурью наконец-то привело к галлюцинациям.
Марку кажется, что он растворился в цифрах и программных кодах, растерял себя за экраном монитора и никак не может собрать.
- Мне так страшно, - говорит он в трубку мобильного телефона.
Ему не отвечают. Отчасти потому, что ответить здесь нечего. Отчасти потому, что он так и не набрал номер телефона.

Шон проделывает это специально. Он знает, что Марк – именно тот человек, за которым нужно следить. Напоминать ему о встречах, конференциях, важных людях, а иногда даже банально о еде, которой он с лёгкостью пренебрегает, игнорируя физиологию.
Шон знает, что такие люди, как Марк Цукерберг, созданы для контроля. Знает, что это золотой грифель в уродливой деревянной оболочке.
- Тебе надо взбодриться, парень, - говорит он Марку, подсовывая стакан с соком.
Цукерберг уже полтора дня безвылазно погружен в собственный ноутбук, поэтому ему даже не приходит в голову, каким образом его взбодрит апельсиновый сок.

Дальше все происходит по нарастающей. Марк принимает что-то ещё, на этот раз осознанно и без сопротивления, ему любопытно. А ещё, совсем глубоко в подсознании, он делает это назло Эдуардо. Ему кажется, что такой тип мести – самый действенный, и Цукерберг даже жалеет, что бывший друг не может увидеть его сейчас, когда его выворачивает в ближайшем туалете и он чуть ли не выблёвывает собственные внутренности. Это так мерзко, что Марку даже больше плохо от себя, нежели от порошка. Его бросает в озноб, на лбу выступает испарина и худи кажется отвратительным сдавливающим карцером, зачем-то натянутым поверх тела. Пространство ванной сужается в узкий комок разноцветной палитры, расширяется от стен и до потолка. Смех Шона, звонкий и неприятный, доносится поверх смазанной картины реальности, пробирая до самого костного мозга.
Марк знает, что физиологически такое невозможно, но это сравнение сейчас кажется ему одиночной наглядностью.

Шону нравится местный контингент. Программисты – самый безобидный народ, если знать, с какой стороны к ним подобраться, поэтому на этой территории Паркер словно хищник среди умиротворенного стада овец. По крайней мере, таким он видит себя, когда общается с Марком, или Дастином, или кем-нибудь ещё из того же списка.
Сторожевой пес отбывает свой бессрочный отпуск в Нью-Йорке.

Марк думает, что это иррационально, глупо и деструктивно, но всё равно идет на поводу у Шона. Цукерберг впервые в жизни ведет себя, как абсолютный дурак. Он надеется, что Саверин каким-то образом знает обо всем – может, ему рассказывают их общие друзья (да вот только не осталось таких), может, ему самому до сих пор не все равно (что вообще из области фантастики), - но Саверин знает, и его разъедают до атомов угрызения совести.
Потому что вот он, Марк. Один, посреди всего этого убогого праздника, больше напоминающего продолжительную вспышку холеры.
Впервые в жизни ощущения захлёстывают Цукерберга с головой, словно он подставляется под холодную воду.
Он сразу вспоминает один из вечеров на первом курсе, когда Эдуардо тащил его до кампуса на себе, удерживая сомнительно уверенными руками под ребра. Марк был слишком пьян, чтобы добираться самостоятельно, и, в общем-то, у Вардо тогда было день рождения, поэтому получилось не очень красиво (по крайней мере, так Марка заверила мама). Тогда Эдуардо впервые остался ночевать на их стареньком протертом диване, и это было, определенно, единственным событием за всю жизнь Цукерберга, которое ему хотелось бы пережить заново.

- Я разберусь с этим сам, - заверяет Шон.
- Эта встреча обойдется мне всего в пару коктейлей, не переживай, - уверенно говорит он.
- Оставайся в офисе и поработай, а я займусь делами второстепенной важности.
Марка всё устраивает. Для него интерес – основная прерогатива, поэтому он даже не замечает, как быстро Паркер становится его единственным помощником и чуть ли не основным заместителем.

Дома Марк снова возвращается к таблеткам. Он изучает их пытливым взглядом почти с сорок минут, а затем поспешно, словно нашкодивший подросток, заглатывает, не разгрызая.
Что-то идет не так.

Шон доволен собой, как никогда. В его руках гигантская корпорация со всеми её вытекающими и впадающими устьями и течениями. Он удерживает равновесие на самом краю пропасти, но столкнуть вперед просто некому – невнимательные окружающие заняты своими кодами, лагами и прочей программированной ерундой.

- Вардо, - констатирует Марк, когда на его пороге возникает знакомый силуэт.
Он не знает, что ещё тут можно сказать, поэтому просто отходит в сторону, позволяя внезапному гостю пройти внутрь.
Боковым зрением он замечает своё лицо в отражении зеркала. Красные припухшие глаза, расширенные зрачки – они блестят, и от этого Марк выглядит очень несчастным.
Саверин кладет ладони на его бока.
- Кретин, - отмечает он вслух, стаскивая с Цукерберга толстовку.
Марк снова думает, что с ним что-то не так. Скорее всего, стандартные баги, может быть, слетело несколько не особо важных кодов или сломались какие-то детали в системнике.
- Вардо, - повторяет он, зачесывая назад волосы.
Эдуардо заваривает чай, крепкий, с тремя ложками сахара. Он отвлекается лишь для того, чтобы поставить перед Марком тарелку с сэндвичами.

В этих алгоритмах нет и никогда не было логики.
Просто Саверин снова входит в его систему координат.
А сторожевой пес возвращается к своему стаду.

@темы: social network, pg-13, wardo/mark

fire on the mountains, run, boys, run

главная